Мудрость культуры не в городах

Интервью Андрея Сергеевича Кабанова, 2009-2010 гг. Автор — Наталья Харпалева.

В свое время, когда мы записывали стариков, народных исполнителей, мы их, по сути, и за людей-то не считали. Нет, конечно, мы их боготворили, но именно как носителей традиции, а не как личности. Тогда мы личность в них не видели и не могли видеть. Если после записи у деда останавливаешься, он может рассказать, например, вечером про войну… Сам рассказ интересовал больше, чем рассказчик. Все равно делать нечего – можно и байки послушать… Но, в первую очередь, нас интересовали «мотивчики», количество песен, которые нигде не записаны. Мы за материалом приезжали, а не за людьми. Только сейчас становится понятно, что эти люди – квинтэссенция нашей национальной культуры. Мы снимали сливки. Сливки мудрости этой деревни, как раз, заключены в знаниях ее жителей, которые знают по 150 – по 200 песен. И не только знают, но и несут через эти песни мудрость тех, кто был раньше.
Я не мог воспринимать их как личности, потому что мы были с ними разного возраста. Я молод, а они – ну, чего они? – старики! Не сегодня-завтра умрут. Я приезжаю на один день. Нет, конечно, я относился к ним с уважением – никакого пренебрежения я и внутри себе не позволял. Но все равно потом это сказывалось. Например, они после экспедиции пишут мне письмо, а я на него не отвечаю…
У нас многие – Вера Медведева, другие собиратели – переписываются с исполнителями, встречаются второй раз. Потрясающе хорошо работает в этом смысле Лена Миненок. Она сначала организует «разведочную» поездку. Потом едет на повторную, через год. Платит дедам за постой, подарки всякие дарит… И только потом они вдруг раскрываются. Она нашла коллектив в Филоновской! Исполнитель, которого Лена там нашла, умер буквально через полгода после того, как она оттуда уехала. А Яков Иванов был, что называется, под боком и не знал о существовании целого коллектива в Филоновской, хотя к нему на репетиции ходил один мужчина оттуда. Мы же в Москве тоже часто не знаем, кто у нас под боком живет. Не ценим, что рядом…
Так вот, мне со стариками второй раз встречаться не хотелось. Материал «отработан», впереди — следующий… Их было тогда так много! Так много, что я физически ощущал, видел, как быстро они уходят. Угасают, угасают, угасают… С каждым днем. Тогда была программа постоянно действующих экспедиций. Я себе представлял: каждый день, каждый день уходят, уходят, уходят… Приезжаешь, а тебе говорят: «Чего ж вы не приехали три месяца назад? Что ж вы не приехали две недели назад? Полгода назад?..» — «А кто эту песню еще знает?» — «А ее знает Василий Иванович». – «А где он?» — «А он вон там, за бугром…» А за бугром — там кладбище. Вот такие «шутки» были по поводу того, что мы опоздали. И это было буквально в каждом хуторе. Потом я уже к этой мысли привык и она меня эмоционально не задевала, не расстраивала. Просто… ну, так вот жизнь складывается. Всех не запишешь.
А потом оказалось, что культура избыточна и что очень многое уже записано. И наступил такой момент, когда уже ни одной новой песни я записать не мог. Если за экспедицию попадалась одна новая песня, то это была удача. Я мог записать сотни песен, но все это были варианты зафиксированного. Лучшие или худшие, но не новые.
Я начал записывать с 19 лет и до сих пор ощущения у меня 19-летнего человека. Другое дело, если бы я приехал к ним сорокалетним, а им было бы, допустим, пятьдесят.
Бывают виды деятельности, когда в 40-50 лет прочтешь книгу, которую другие читали в 20-15 лет, и вдруг видишь в ней совершенно другое. А если прочитать книжку, которую читал в молодости, сейчас, то все равно ощущаешь воздействие первого впечатления.
Первое мое впечатление было в 19 лет. Я до сих пор записываю стариков, а ощущаю себя не взрослым и не их сверстником. Потому что те сверстники, которые были тогда моего возраста, вообще ничего не знали.
Получается две стороны отношений между мной и стариками: с одной стороны, я – молодой, а они –старые, поэтому я не могу до конца понять их и понять песню. Из этого потом родилась мысль о том, что только когда тебе исполнится лет сорок-пятьдесят, ты понимаешь: ах, вот о чем эта песня! А, вот они что переживали! А, вот о чем мне говорили старики, когда мне было 20 лет, а я слушал, но не слышал! Это было непонимание разных возрастов, и поэтому недооценка стариков. И они-то это видели, знали, как и я сейчас. Если меня ученики уважают, слушают — это и есть мое бессмертие. А я же замечаю, что многие уже принимают и меня за «отработанный материал»: «За 60? И на работу не возьмешь!».
Летом 2009 года мы ездили в экспедицию. С нами была 81-летняя американка. Ее фраза меня поразила: «Спасибо, что вы меня не презираете!». Удивительно! Она, богатая американка, все организовавшая. Мы все время твердили ей комплименты, и вдруг она за это благодарит! Она немного таких слов говорила, и это была очень значимая для нее фраза: «Спасибо большое! Вы меня цените, не отвергаете, уважаете, уделяете искреннее внимание…».
Мы к старикам часто относимся с пренебрежением, пока молодые: «Ну, чего бабушка может? Она умрет скоро…». Снисходительно: «Чего с нее взять? Она выжила из ума… Слабая…»… И я также относился.
И вдруг этот старик выдает мне такие шедевры! Но это уже вторая половинка отношений.
С одной стороны – разрыв поколений и непонимание старика со стороны меня 19-летнего, а с другой стороны – впитывание потрясающей культуры, практически квинтэссенции национальной культуры. Ведь Россия все равно остается страной аграрной и сельской. Все равно мудрость российской культуры — не в городах. А тогда это чувствовалось гораздо сильнее.
И я попадаю, как раз, в деревню, к сельскому населению, к носителям, к самым корням. В этих корнях, в этом «молоке» я снимаю сливки. Каждый день, в каждой деревне я это вижу, я это уважаю, я в это погружен – в экспедиции, при просмотре материала, при прослушивании, при анализе… Это же не выдуманное, не композиторское творчество, не анализ произведения субъективных авторов — это же практически часть природы! Я вижу, слышу, собираю, анализирую совершенно искреннее творчество, искреннюю культуру, которая Бог весть откуда пришла.
Первый вопрос, который всегда всех волнует – первый вопрос ребенка: «Папа, а какая же была первая песня?». Вообще, все, кто занимался фольклором, обязательно задумываются: «А до этой песни что было? А до нее?.. Ну-ка, спой мне самую древнюю…».
Я уважал эту культуру. Я видел, что делаю историческое дело. Потому что это я записал. Потому что никто, кроме меня, этого не записывал, и не видел.
Как деды ко мне относились? Точно так, как я сейчас отношусь к своим ученикам. Человек в возрасте начинает петь истинно. И он должен отдать свою мудрость, должен иметь учеников. Это нужно ему больше, чем пища. В этом заключается его жизнь. Ты накопил, ты что-то знаешь и тебе надо двигать человечество вперед. И ученики становятся твоими детьми. В молодости ты можешь только отдать свою клетку, чтобы возникла новая жизнь. Уже потом ты будешь воспитывать своего ребенка, а пока ты еще глупый… А здесь происходит не физическое оплодотворение, а духовное. Это и есть фольклор. Народная мудрость должна все время функционировать. Быть плодотворной. Должен происходить постоянный процесс обучения кого-то этой мудрости.
Мы пытаемся выразить это разными словами. Слово «обучение» — дурацкое. «Передача» — тоже дурацкое. «Традиция», «Механизм преемственности»… Возникло словосочетание — «механизм передачи традиции». Казалось бы, просто образ, но он все время действует. Чтобы жить, надо двигаться, ходить, а не лежать. Тут тоже присутствует «ходьба», «думание», принятие и переваривание «пищи», использование ее энергии через мозговую энергию, через язык, через пение. Это и есть жизнь старого человека. Счастливая жизнь, которой нет в молодости. Такого счастья в 20 лет не бывает.
Итак, первая сторона – разрыв поколений. Я получаю у стариков материал, который интересен, уникален, и становлюсь «коллекционером»: вот еще одну песенку, еще… А вторая сторона – я становлюсь таким же стариком, потому что с ними общаюсь. Я приобретаю раньше возраста, раньше положенного мне времени, старческую мудрость. Когда я начинаю говорить о чем-то, меня не понимают, не слушают. А я уже сейчас знаю больше. Сейчас помню, что я уже в те годы видел глубже. Но я иногда стеснялся говорить об этом. Говорил путано, туманно. И меня не слушали. Говорили: «Ерунда все это!» «Болтовня!».
Непонятно как передавалась эта мудрость. Обязательно когда ты его записал, надо было с ним поговорить, на него посмотреть, как он двигается, как он живет, побеседовать на какие-то его обычно «балладные» темы, истории с трагическим концом. Все начинают рассказывать тебе о болезнях, о смертях… Вроде бы, ты вместе с ними переживаешь, а на самом деле, психика уже закостенела, чтобы вот так вот плакать… А когда тебе такие вещи рассказывают — надо плакать. Но ты не плачешь. А там сплошь и рядом все рассказы упираются в трагедии: кто-то умер, кто-то кого-то зарезал, кто-то пошел, и не вернулся… Вот есть, например, один исполнитель знаменитых яминских былин. Он ушел умирать в степь. И там замерз под кустом. Его нашли через пару месяцев. Так сказали. Может быть, это рассказывали мне для того, чтобы произвести впечатление, удивить. Это издавна существует. И песни об этом говорят. И сейчас на современном телевидении говорят всегда только о каких-то драмах, трагедиях… Это тоже «баллады» — бытовые истории с трагическим концом. А иначе не интересно. И в сказках тоже: убил, зарезал, Кощей Бессмертный, Баба-Яга… А когда все благополучно, об этом и писать-то не чего.
Я тоже осознанно или неосознанно всегда стремлюсь подбросить дров в топку нашего горения. То вопрос задам какой-то провокационный, заковыристый, то какую-то проблему нарочито подниму… Каждый раз пытаюсь зацепиться, хоть как-то раскрутить песню или на взаимоотношении полов, или на жанровых предках, какую-то историю сочинить…
То, что я раньше времени впитывал мудрость стариков, привело к некоторому… не зазнайству, но ощущению, что я знаю то, чего никто не знает. Я это знаю, но понять меня не могут. Потом я наблюдал подобное у других собирателей, а еще у поп-музыкантов и аудио-издательств. У них это возникает быстрее и в более вульгарной форме. Возомнили себя собирателями, сборники публикуют, диски выпускают… Специалисты не нужны– они сами! А что дишкант там не звучит, что там самая суть песни неправильно записана, что расшифровка неверная – это ерунда. Я должен бы накричать на них, сделать выговор, сказать: «Переделать все!». Нет, не кричу. И они публикуют…
И у меня было такое. В 33 года, я помню. Все говорят: возраст Христа… Я думаю: «Ага, сколько же я записал уже? Каждый год по три экспедиции, по несколько сот песен в каждой экспедиции, значит, я уже свою какую-то миссию в этом мире выполнил. А дальше, сверх 33 лет — это уже благодать для меня. Каждому дню я должен быть благодарен, что и еще один день мне дан, и еще… А не так: «на один день меньше у меня осталось, еще на один день меньше…».
Я считаю себя счастливым человеком… Конечно, надо было писать диссертацию – это давлело. Все — профессора, доктора, а я все думаю: «Надо еще подрасти…» Я видел, что записал, но записал-то недостаточно. Народ-то умирает. Надо еще писать и еще писать… Остановиться не мог. И в этом смысле, как неандерталец, сам умер для всяких званий. Надо было остановиться, закрепить, а мне казалось, я потеряю два-три года, а в это время еще больше стариков умрут…

Кого можно вспомнить из мощных исполнителей, которых довелось записать? Титов Георгий Андрианович из Бузулука. Сидоров Василий Артемьич. Были более ранние, у которых я жил дома – Юдин Арсений Васильевич из станицы Распопинская…
Глупо тогда все сложилось. Мне надо было составить сборник станицы Распопинской. Я даже сделал все расшифровки. Но остановили меня какие-то детские комплексы. Думал: выйдет сборник, а на нем будет написано «Распопинская». На «попу» похоже. А мне хотелось быть солидным, и чтобы сборник был красивый. Тем более, что поют-то в каждой станице. Почему обязательно Распопинскую выбирать? А ведь эта станица была исходной очень во многом. Там сохранилась классическая фактура: три мужчины – два баса и прекрасный дишкант, без слов, с замысловатыми, трудными для расшифровки оборотами… И исполнители девятьсот шестого года рождения, девятьсот восьмого… Чекунов Влас Иванович, Ржавсков Иван Иванович, а дишкант — Юдин Арсений Васильевич.
Поют деды великолепно, а начинают о себе рассказывать, и оказывается, что Чекунов десять лет в лагере отсидел – то ли в плену был, то ли что-то еще… Справедливо ли, нет ли – не понятно, но осадок остался. Другой исполнитель среди соседей считается прижимистым. Третьему самому какие-то соседи не нравятся… Мы же их боготворим, они для нас с точки зрения материала, мастерства, — кумиры, ориентир, критерий, а среди своих они совсем другие.

Титов Георгий Андрианович. В 69 году у него побывал мой студент. А я послушал — записи хорошие, и приехал к нему через несколько лет – в 73-м или в 71-м году. Там уже был народный хор, он хорошо звучал по сравнению с теми исполнителями, которых я находил сам и которые пели только на улице. Этот хор уже где-то выступал, куда-то ездил…
Я приехал к ним в станицу со студентами. Мы везли на себе аппаратуру, много магнитофонов, чтобы делать многоканалки. Хорошо тогда поработали.
А в 83-м я еще раз туда приезжал, привез катушечный магнитофон «Репортер» Е-70, хотел пластинку делать. А информация не записывается. В помещении — гул. Значит, где писать? На улице. Но на улице тоже шум. Как записывать? По росе утром, или на берегу речки… У меня есть такие записи. Я на «Репортере» довольно много исполнителей мучил.
Георгий Андрианович… Хороший он был. Хотя, сказать «хороший» – это значит ничего не сказать. Поэтому я начинаю вспоминать сплетни… Глупость какая-то, а вот как-то по-народному. О нем шептались: «Ну, что Титов? Вот до него были люди…». «У него вон в милиции брат работает! И в сельсовете ему помогают. А другим не помогают — а они лучше поют… Их никто даже и не заметил! Они умерли, их никто не записал. А они знали еще не такие песни, как он!». И я, как будто, должен этим сплетням верить. Ведь мне говорят это совершенно бескорыстно. И я верю, хотя, на самом деле, все, в общем, и не так. Ведь Георгий Андрианович сумел, все-таки, организовать хор человек в 10-15, который мы записывали, который прекрасно дишканил. Одна из самых мощных песен там была «Вы, поля…». Потом «Голубь, голубок…». Она была визитной карточкой «Усть Бузулука». Еще «Мать, Россия» они спели. Был юбилей Ленина, и я им посоветовал поменять Краснощекова и Платова на Ленина. Потому что для пластинки песню о Ленине обязательно надо было вставить. «Мать, российская Земля, много крови пролила, много счастья нам дала, себе сына родила, его Ленин назвала». Точка. Дальше больше не о чем говорить. Хорошо, хоть одна значимая строчка сохранилась – «много крови пролила». А так — все «замечательно»: коммунизм построила, счастье всем людям дала, и все, и песня заканчивается. В тупик зашла. Никто, конечно, ее в таком виде не поет, и не пел. Песня мстит. Уродец родился, он бесплоден, от него нет детей.
Еще они там пели «Сине море всколыхнулася…». Мы немного иначе поем. И те, кто учит эту песню по пластинке, с нами петь не могут. Как этот «неправильный» оборот появился? Я его переврал, из какой-то песни взяв, или я другой вариант взял, где этот оборот был иным, — не могу сейчас сказать. Если эту мелодию совместить с той, там идет разница в секундах. Я слышал, как ее разучивали и переживал: «Чего вы поете-то?! Фальшь!». А потом послушал с пластинки – они поют ровно то, что на пластинке. А мы — по-другому. Где правильно – не известно. Может быть, я просто взял вариант другой станицы. Кумылги, скажем. Потому что «Сине море» я вообще не считал за песню. Она была «примитивная», «всем известная». И неожиданно потом получилась такой удобной для разных ситуаций. Полупротяжная, полухороводная, не плясовая, и все фактуры в ней присутствуют, и попеть ее можно, и длинная…

Какую песню я бы назвал «бриллиантом» из записанных? «Туманушки». Записано у Сидорова в Яминке. Когда о таком спрашивают, я думаю: «Чего я буду рассказывать? Это же все знают!». Вот во дворе у нас пели: «Сиди, сиди, Яша, под ореховым кустом…». Я до сих пор считаю, что эту песню все знают. И даже в Австралии, и вообще, всюду. Потому что она у нас во дворе игралась. Эту песню знают все, как знают, что существует, например, дерево. Каждый из нас видел дерево. И в Австралии дерево тоже видели. И в Африке. И «Яшу» этого всюду знают. И в Африке тоже. Что на моей родине поют, значит, наверное, всем известно. Правда? Если я разговариваю на русском языке, если я научился разговаривать на русском языке, почему кто-то может не научиться на нем разговаривать?
Я в Яминку попал случайно. Очень многие вещи случайны. Я был тогда с кем-то вдвоем, или втроем. Наша группа разделилась. Раньше студенческие группы ведь как выбирали маршрут? У меня не было такой карты, как сейчас – в «Гугле»… Смотришь на бумажную карту – картиночка ма-аленькая… Правда, мне папа дал «сотку» времен Отечественной войны с подробностями, где еще кружочки были, помечавшие, что надо разгромить, стрелочки для нападения или отступления. Это была карта Волгоградской области. Из всей этой карты я «обходил», лучше обследовал только кусочек. А туда, где карта заканчивалась, я уже и не ездил. Повторяю, все случайно абсолютно.
По какому принципу мы ездили? Июль – август… Все время стояла жара. 30 градусов. 35. 40… Двадцати пяти не было – всегда жарче. И ни одного дождя. Я смотрю на карту, думаю: «Ну, куда ехать? В станицу, которая поближе к голубой линии, к речке». Купаться же надо, правильно? Речка рядом — я туда и еду, в хутор.
«Какой план у нас?» — спрашивают студенты. — «Едем! Эта группа туда, эта — сюда, потом — сюда… А мы — вот в тот хутор, на берегу». Как я сейчас планирую поездки, так и тогда планировал. Сплошной хаос с ориентацией на цель: «Сегодня среда. Куда поедем? Там были, там не были… Ну, давай, на разведку съездим…». Или спрашиваем у кого-нибудь — в автобусе, в поезде иногда. И нам отвечают: «Да, вы знаете, вот, там у нас поют хорошо». Поют-то всюду, но раз она мне сказала, — она денег-то не берет за сказанное, ей как бы это не нужно, — значит, искренне сказала. А в том месте, которое она посоветовала, живут ее родственники. Значит, поедем туда. Вдруг именно там нас ждет открытие? Потом смотрим карту: «Ага… Нет, это в степи. Негде купаться. Все грязные будем опять… В пыли, в песке… Туда не едем. А вот это – по соседству да, нам повезло, здесь «толстая» река Хопер. А это что такое, тонкое? Бузулук? Он вообще здесь прерывается – речка пунктиром обозначена…». А то, что там озеро огромное, или что омут, где можно прекрасно искупаться, не написано, не нарисовано. А в том омуте, между прочим, танк утонул во время войны. Засосало. И все местные знают об этом… Но мы смотрим на карту, и ни о чем об этом не догадываемся. И едем по наитию.
А потом, когда уже произошла насыщаемость песнями, начинаешь выбирать маршрут экспедиции так: в этой станице был, в этой был… а вот в этой, Бурацкой, не был! Значит, нужно хотя бы какой-то хутор этой станицы исследовать.
Моя общая концепция такова: песенная школа – это станица с ее хуторами. Если я хоть в одном хуторе этой станицы был, значит, я коснулся всей школы, и у меня есть из нее образцы. Потому что жители хуторов съезжались к церкви, в станицу и друг другу пели. Поэтому то, что поют в отдаленном хуторе этой станицы, принадлежит этой местной традиции и отличается от хутора, который, может быть, и находится недалеко, но относился к другой станице, к другому приходу, и из него ездили в другую церковь. Там репертуар накладывается, но уже частично не совпадает. 80% общего, а 20% — разного.
В Яминке у нас были хутора Поклоновский, Вихлянцевский, Помалинский… Пыльно там было. Мел. И автобусы ходили такие маленькие, переполненные. Или попуток приходилось подолгу ждать. Поэтому по два человека мы и ездили, что в одну кабину грузовика, который зерно возил или молоко, три человека уже не умещались. А одних девочек посылать тоже нельзя — все-таки, слабый пол. А мальчиков было мало. Поэтому я делил студентов на группы так: было или две девочки и мальчик, или мальчик и девочка. Вдвоем устроишься в любой хате. Втроем уже сложнее. Всем вместе передвигаться – вообще тяжело, транспорта-то нету.
Так вот, мы ехали совсем в другое место. В Бузулук, кажется. Едем в автобусе, и нам говорят: «Сейчас будет остановка — хутор Помалинский Там у меня родственница живет, вот она песни знает… Еще две бабушки очень старые. Они знают про князя Владимира. И про Добрыню поют». Не помню, как в автобусе разговор возник, помню только, что нам посоветовали остановиться в этом старом хуторе. Там и люди все очень старые, молодежи нет… В общем, очень привлекательный по имиджу получился хутор.
И мы – раз! — и вышли. Не доехали до цели, которая у нас была изначально.
Я тогда тоже все время изобретал, играл. Я же в пинг-понг играю. Там, чтобы обыграть, надо какой-то нетривиальный ход сделать. Где-то вывести раньше времени, пойти в другую сторону… Все как в сказке. Три дороги: прямо пойдешь – одно, направо пойдешь – другое, налево – третье. У камня встал, и не знаешь, куда идти. Идешь туда, где тебе не грозит смерть — а там, как раз, хуже. «Давай пойдем туда, где коню смерть! Вдруг найдем чего-нибудь интересное!». Потому что, куда бы ты ни пошел, все равно интересно.
Потом я сформулировал это так: самое интересное в жизни – пройти путь, который я назвал паломничество к Учителю. И когда мы Масленицу делаем — это гениальный ход, что обязательно надо пять километров по снегу протопать, а не приехать сразу к поляне! И — хуже всего – на машине приехать и вот тебе, Масленица. Этот самый путь отсекает ненужных людей, настраивает тебя на нужный лад, и этот путь мы потом в других формах культивируем. Например, когда песни разучиваем, говорим: не пиши текста! Запоминай его! Мучайся! Пой за следом! Пройди путь! Девять месяцев должно пройти, прежде чем ребенок родится, как бы мы ни хотели.

…Ага, про Яминку. Хутор Помалинский находится на высоком берегу реки. Там овраги, и в одном из оврагов — скрытый хутор. Его и не видно. Сразу понимаешь, что хуторяне скрывались там от врагов. Если у врага нет карты, и, предположим, замело дороги, не видно за снегом, они там отсиживаются. В садах там растут деревья, тени больше. Ручеек в овраге течет. Все там есть, и огород есть, и поля, и сады…
Первая песня была «Не стук стучит, не гром гремит». Мы так и не поем эту песню с этими словами. А потом мне спели про Добрыню. Первым спел Лукьянов. Потом Атарщикова была, вдвоем спели. Я думаю: «Во, какая удача! Вообще никто никогда не записывал былину о Добрыне от казаков! Это должно было исчезнуть еще лет двести-триста назад! Нет, Листопадов собирал… Ну, пусть не двести-триста, но пятьдесят лет назад должно было исчезнуть. А я нашел!». Это все равно, археологу или золотоискателю откопать древнюю монету. Радость великая!
Заодно спели еще «Не травушка, не ковылушка…», какие-то другие хорошие песни… Но у меня хорошо развита ориентация на цель. Я — как ищейка: главное, не спугнуть удачу. Когда надо, готов глубоко «порыться»: «А, может быть, у вас еще кто-нибудь знает про Добрыню?». Отвечают: «Ну… Вот, в другом хуторе, в соседнем, там могут спеть…».
Поехал в соседний хутор. Там записал дуэт. Две женщины тоже спели «Добрыню». А потом мне говорят: «Да, что здесь! Вот, посмотрите, вон там — Хопер под горой, близко. А там, в пойме, низкий берег и километров пять-семь зеленый лес. А дальше опять холм поднимается, лес кончается, и видно — опять какие-то поля пошли. Там – домики…» — «Где?» — «Да во-он же, там, далеко! Церковь видна. Это вот – Яминка. Там поют эту былину эту». Вернее, не было тогда слова «былина». Говорили: «Про Добрыню там поют. Так вам туда бы надо».
А туда надо было в обход ехать. Напрямки — никакой дороги. Опять садиться на автобус, с которого мы слезли. А он там раз в сутки ходил, в шесть утра. Они любят там ездить по холодку, с утра. Надо было доезжать до Усть-Бузулука, потом от Усть-Бузулука — до Алексеевки, от Алексеевки – в Яминку… В общем, чуть ли не целый день тратить только на переезд. А я — здесь, и домики эти вижу…
Спрашиваю у деда местного: «Какая-нибудь дорога напрямки-то есть?» — «Ну, там, вообще-то, ходят… ходили когда-то… Дорога, вроде, была. Но мы ею уже давно не ходили. Я — уже старый, чего мне там делать? Пойдете вот так примерно… Видите? Вон он, там, хутор-то!».
Мы вдвоем, молодые, года по двадцать четыре — что нам? Рюкзаки взяли, пошли. Через Хопер можно где-то и вброд перейти. Или кто-то перевезет на лодке. Или переплыть. Не помню, как мы переправились.
Отличная погода. Лес. Дорожка какая-то. Трактора ездили весной или зимой. Сенокос. Луга, никого нету, пчелы, бабочки, цветы… Жарко. Целый день впереди.
Углубились в лес. Дорога закончилась, ведет по лесу одна заросшая тропка, никто по ней в этом году явно не ходил. Потом – раз! — болото–не болото, а вода по колено. А тропинка ведет через воду и больше никуда не ведет. Значит, приходится раздеваться, в воду лезть… Со своим рюкзаком… Комары еще… Становится тяжело. Вроде бы, и километр, и второй уже пошел, и третий… Издали казалось: вон он, хутор, виден, а идешь-идешь, и конца нет. Ну, мы молодые, в общем, нормально.
Там действительно никто не ходит. Незачем из этого Помалинского в Яминку ходить. Пять километров до Алексеевки, и все.
Вышли, наконец, к хутору. На берег. Смотрю — какой-то мужик на старой плоскодонке ловит рыбу. А там Бузулук по глубине — просто ручеек, по колено, по камням течет. А по камням течение довольно быстрое. И речка широкая, три таких расстояния, как эта комната. Мелко-мелко, потом какая-то заводь, а дальше снова по колено. Воды тогда в Бузулуке было немного, потому что дождей не было.
Мы у мужика спросили, где тут Отдел культуры. Обычный вопрос. Я уж у него не стал спрашивать: «Кто у вас тут поет?», — человек делом занят, рыбу ловит, чего там.
Пошли в Отдел культуры. А там говорят: «Вот, есть Сидоров Василий…». Потом оказалось, что это он и был, рыбак. Вроде бы, случайность. Подробность. Отчего она мне сейчас вспоминается? Но откуда-то я знал, и сейчас знаю, что это подробность – сказочная. Я же тогда знал, что сказки сочиняют писатели, сказочники, а я – какой я сказочник? Я — человек маленький. Хотя, внутри-то самооценка высокая, а все равно уж никак не сказки сочинять. Ну, пошли через урочище, ну, вышли на канавку, ну, встретил рыбака, а потом оказалось, что он запевала, и с ним мы провели сеанс звукозаписи…
Время у нас ограничено – пленки не так, чтобы уж очень много. Где-то нужно было еще устроиться. Не помню, где мы жили. По-моему, у него, как раз, и остановились.
Сначала приходить отказывался. Потом и сам пришел, и родственников позвал. Мы всех собрали, как обычно. Ничего такого особенного.
Начинаю опрос по опросному списку: «Эту песню знаете?.. Эту знаете?.. Эту знаете?..». «По лужочку» всплыла, «Туманушки», еще несколько интересных вещей. Потом мы их записывали многоканально. «Туманушки» восстанавливали. Там всего-то два голоса, а третий уже путанный. А четвертого и нет.
Я все о своем: «А про Добрыню?».
А Василий Артемьич Сидоров – мужчина серьезный, недоверчивый. Знающий себе цену, степенный, неторопливый. Видно, что сильный физически. Все время чего-то делает – то рыбу ловит, то в огороде копается. «Мне некогда!». Хозяйство, корова… Я ему: «Добрынюшку»!..». Отмахивается: «А! «Добрынюшка» – не песня, а так, ерунда».
Но я, как гончий, как ищейка, играю под дурачка. Чтобы он не отказал, начинаю опять свою шарманку крутить. Говорю: «Василий Артемьич, для нас эта песня – очень ценная». Он: «Какая песня?! Мы ее не пели… Там и не понятно, о чем поется!». Я ему о значении: «Василий Артемьич, эта песня у нас называется былина. Она очень редкая». Не реагирует. «Василий Артемьич, смотрите, что получилось: мы, когда узнали, что у вас тут поют былину про Добрыню, вышли раньше времени из автобуса. Мы к вам во-он оттуда пешком пришли!» — показываю. А там видно Хопер и отдаленный хутор. «Мы чуть там не потонули в болоте! Пробирались по грудь в траве, по колено в грязи, с рюкзаками. Пять часов шли!». «По какой дороге? Там ж дороги-то нету! Никто не ходит!» — Она у них, оказывается, как зимник. «А мы вот шли…» Задумался. «Ну, ладно… Если уж так вот… Споем вам». Пожалел нас. Потом другим рассказывал. Хвастался. «Смотри! Люди шли за нашей песней. Да как шли!»..
Я решил: надо с яминскими пластинку записать, концерт организовать. Говорю: «Вы «Добрыню» подготовьте к следующему разу!». Они действительно подрепетировали песню. Она у них реанимировалась, возродилась и оказалась самой лучшей из реальных, живых записанных былин. Не то, что Листопадов публиковал — только на бумаге, а на слух непонятно, чего записано. Эта – звучит, и довольно длинная, разветвленная.
Потом я понял, почему «Добрынюшка» сохранился и дожил до нас. Что такое — этот фрагмент, сохранившийся от былины? Вот Добрыня уехал куда-то от матери, а мать состарилась. Старушка там ему встретилась, говорит: «Ты чего ездишь-то? Мать-то состарилась, жену твою Алеша Попович соблазнил, а ты здесь непонятно чем занимаешься! Возвращайся домой!». И он вернулся домой. А чего там дальше было, не знаю.
Какая мать не считает своего сына добрым, хорошим, положительным? «Добрыней»? И у какой из матерей не уезжал сын? То на войну, то на заработки, или просто бросил дом — ушел. Когда бабушка поет об этом, она вспоминает о себе. О своем родном сыне. Что вот и с ней приключилась такая же драматичная история. И что она действительно тоже уже состарилась: «А когда я-то своего в последний раз видела?». Может быть, он в этом же хуторе живет, в другом конце, а ее и не навещает. Поэтому никакая она не былина. Слово «былина» — придуманное, лучше говорить «богатырские песни». Потому что там конь Добрыни описывается, а сам-то он не описывается. Выезжал Добрыня, выгуливал своего коня, какие у него там подпружечки, сидельце какое-то, грива… Он поезживал между трех дорог – Муромской, Московской и славной Киевской…

Василий Артемьевич со своими хуторянами приезжал в Москву. Когда его записываешь, он поет мощно, ведет за собой, как Яша. Похож по своей мощи. И когда потом слушаешь его, думаешь, что вот это он Добрыня и есть. Сильный, большой, высокий, красивый, мощный. А потом приезжаешь к нему, а он, оказывается, никакой и не богатырь, не эпический герой. И роста он ниже меня, и сгорбленный, и носит не так много тяжестей, как Илья Муромец. Возится где-то во дворе с куриным пометом, ходит в какой-то порванной фуфайке… Народные исполнители очень застенчивы. Один, помню, петь отказался, сказал, что гармонист. Я ему: «Ну, давайте, раз вы – гармонист, мы вас, как гармониста, и запишем!». А он: «Да, ну, у меня пальцы толстые…». Другой дед с хорошим тембром, 1929-го, кажется, года рождения вообще отказался прийти на встречу: «Нет, я не приду, я уезжаю в Волгоград». – «Когда уезжаете?» — «В субботу». – «В эту?». – «Нет, в ту субботу!». И только я отвернулся – убежал. Но мы же и ценим больше таких людей, которые не внешностью берут, а что-то собой представляют. А, с другой стороны, он всегда тоже привык удивлять своими песнями.
На меня, наверное, оказало влияние то, что они не подчеркивают свой имидж. Для них очень важна не внешняя, а внутренняя убежденность. А одежда, поведение, внешний вид не должны быть яркими. Это как бы их защищает. Некий «панцирь» внутри которого все красиво, умно и интересно. Если сделать красиво, агрессивно и привлекательно внешне, тогда сглазишь внутреннее. И тогда ты должен быть настолько сверхчеловеком внутри, чтобы соответствовать этой внешности!
С другой стороны, внешняя невзрачность как бы отгоняет чужих: «Нет, ребят, я скромный такой, «серо-коричневый». Не красный, не голубой, не желтый…». Никогда они не одеваются в яркие цвета. Разве что, когда служить идут. Тогда фарт на себя наводят. Могут фуражку носить, лампасы. Он – казак!
Они все философы. Они все знают. Самодостаточные. У них о политике свое мнение… Он может молчать, не сразу раскрыться, но если поет песни — только так вот, абсолютно уверенно, совершенно искренне и уверенно. Ему не надо никаких замечаний! Ничего! Коллегу он может послушать. Может и меня слушать, но только если я ему тоже спою. Спою песню сложную. Тогда он уже по другому со мной разговаривает: «Ух ты! Умеет!» Но я знаю, что его нельзя унижать, перечисляя подряд больше пяти песен, которые он не знает. Они пытаются оправдаться: «Да, это пели… Но вот сейчас не поем. Но я слышал это, слышал… Но сам не сыграю». Он ее и не слышал, конечно, но говорит, что слышал. Просто сказать: «Нет» — нельзя. К нему пришли, как к кумиру, а он скажет «нет»? Поэтому я, после пяти незнакомых народному исполнителю песен, говорю: «А вот «По Дону гуляет» слышали?» — «Ну, эту знаем! Конечно!». А «Тихон ехал над рекою»? – «Эту я тоже знаю!» И тут я называю редкую: «А «Шумку»?» — «Нет, это я не знаю…». «А «Сине море всколыхнулося»?» — «Поём!..». То есть, надо чередовать знакомую и незнакомую. Работа следователя получается.

Помню случай, когда мы в Москве свели два коллектива. Георгия Андриановича из «Усть-Бузулука» и Сидорова Василия Артемьича из Яминки. «Усть-Бузулук» начал какую-то песню петь, а Сидоров рядом сидел, и тоже ее начал подпевать. Я говорю: «А вы что, знаете эту песню?» — «Не, не знаю!» — «А как же вы ее пели?» — «Ну, как? Пел вот и пел…». А песня-то сложная… То ли «Голубка»… И тут я вдруг понял, что он просто знает, как петь за следом. Просто знает типологию мелодий. Если мелодия пошла сюда, значит, следующий ход будет или туда, или сюда. Ограниченный набор. И у него выбор ограничен. Это я сравнил с пинг-понгом, когда играют классные игроки. Он ударил – я увидел, что он ударил. Мяч полетел сюда. Сильный мяч! Должно быть, по идее, так: глаз – импульс в руку — рука поднимается — делаешь шаг и бьешь. На все это – пол секунды. Но мячик на моей стороне оказывается уже через две десятые секунды. И я его беру! И не однократно – много раз беру. То есть, оказывается, у меня вырабатывается автоматизм и я чувствую вероятность. Я знаю типологию ударов. А в песнях — типология мелодики. Вот сюда никогда после этого хода такого хода не будет. Скачка здесь быть не может, значит, может быть только постепенное движение вниз – на 80% оно будет. И я тогда попадаю. И в пинг-понге: если он шагнул сюда, и я вижу его намерение, и он оттуда «бьет», то 80% что мячик будет в определенной зоне. У меня уже рука там стоит. Она уже подготовлена: он сюда – значит, я — левой. Это называется интуицией. Пение за следом – то же самое. Выбора-то меньше, чем мы думаем. Нот не 12, а 2-3. Поэтому песня и проста, потому что она типологична. Нет случайных «отсебятин». Они отсеиваются, даже если и возникают. Отсеиваются и забываются. Остается то, что удобно.

Георгий Андрианович… Надо бы восстановить то, что я писал, когда мне было 50 лет. Это было в 96 году. Тогда брали много интервью. У Старостина где-то лежит в архивах. И у Васи Фоменко. Надо, все-таки, собрать. Потому что деды много мне рассказывали… Например, о романсах. Георгий Андрианович рассказывал. Скажем, «От чего так быстро вянут розы» — это совсем не казачий романс. Ничего казачьего там вообще рядом не лежало. Это его дочка, будучи студенткой, училась в Риге, и их послали от Рижского института на картошку. Там, на картошке, кто-то спел этот романс. А потом она привезла его в Бузулук, к себе. На гитаре играла. И вот они садились: кто-то на балалайке, на гитаре, на гармошке, на мандолине… И пели. Многие произведения так попадали в фольклор, на Дон. Казаки же путешествовали.
Вообще-то, казаки, конечно, интересные. Эта мужская культура. Здесь действует механизм: мужчина обязательно любит удивлять. Иначе он не мужчина. Он должен быть с апломбом… Постоянное состояние: если он мужчина — он должен удивлять! Ловкостью, враньем…
Про Миронова и Морозова? О них мало чего помню. Мы приехали в Червленую. Это была первая станица, куда мы приехали по рекомендации Грозненского пединститута. Сначала собрали каких-то там Пронькиных, Андрюнькиных, и они нам, типа народного хора, чего-то спели. Даже не народного хора, а вроде какого-то примитивного двухголосья. Они довольно молодые были – может быть, лет по пятьдесят. А потом нам сказали: «А вон у нас там два старика песни хорошие знают…».
У них какой-то большой-большой двор был. Надо было далеко до него идти. Они там сидели. Травы не было… какие-то куры… ну, в общем, двор. Весь исхоженный коровами. Потом женщина еще Булдачевская зашла.
У нас тогда был магнитофон «Орбита» на батарейках. Тяжелый такой, железный. И маленькая кассета. Магнитофон все время ломался. Там надо было нажимать кнопки, и он со скрежетом начинал крутиться – то ли записывает, то ли не записывает… И еще был «Романтик». Пластмассовый, с ручкой.
Мы предложили Миронову с Морозовым: «Давайте вот здесь, на улице, вас и запишем». Сели на табуретки, лавочку подвинули… Я их немного поспрашивал: «Как долго вы вместе?..», потом попросил: «Ну, спойте, вот… про корабль». Да, по-моему, самая первая песня была именно «Не по морю».
Я заранее какой-то материал уже прорабатывал. Во-первых, был в грозненском пединституте – смотрел на кафедре репертуарный список. По-моему, мне показали сборник Путилова, который он записал в 46 году. Тексты. Путилов сам родом оттуда. Он записывал, кажется, в 46 году, а издал в 48-м. Там все «е-е-е-е» выписаны. Умный был этот Путилов, наблюдательный. Хорошее описание сделал. И истории привел очень интересные. Но — филолог. Музыку совсем не понимал и не знал. Хотел изобразить слова: «не по морю-ю-ю-ю-ю-я-е-е-е-е…». Пять «е», восемь «е»… Как будто это может помочь. Видно, что протяжная, а что поют?
Сборник по репертуарному списку довольно интересный. И там как раз Миронов обозначен как носитель, от которого записаны эти песни. Он 1892 года рождения. Значит, в 46-м году ему было 54 года. А мы записывали в 66-м. Ему уже исполнилось семьдесят четыре.
На следующий день мы их записывали в помещении. Два сеанса было. Всего из Червленой, у меня, по-моему, записано 72 песни. Потом я посчитал, сколько бы они длились, если бы Миронов с Морозовым спели их нам просто по одному разу, от начала до конца. У меня получилось чуть ли не 48 часов… Двое суток они могли просто петь подряд, не повторяясь.
Потом выяснилось, что все равно это типологично. Что это, на самом деле одна большая песня. Поэтому-то они все и помнили, что существует определенная закономерность мелодики, фактуры, строфики и всех элементов. Ничего удивительного. Стороннего наблюдателя поражает, удивляет и количество репертуара, и протяженность песен, и избыточность культуры, а на самом деле — ничего удивительного!
Мы из репертуара Миронова – Морозова немного чего поем. Ну, я пел побольше. А сейчас — «не во далече» только… «Не по морю» еще…
Снова и снова просматриваю те песни – у этой текст не до конца, у этой, слова в начале не очень удобные, а та — какая-то слишком конкретная, а эта похожа на эту… Происходит отбор по линии уменьшения репертуара. Поем две. Или три. Ну, десять. А надо знать две тысячи песен, тогда ты будешь чего-то там соображать.
Вот моя «Камышинка» — это ж все искусственная штука. И когда мы ее поем, мы понимаем, что она искусственная… Некоторые ученики говорят: «Я больше эту Камышинку в жизни не буду петь!». Так длинно не длилась никакая песня никогда. Это не естественно. Да, я сам говорил о северных сказителях. Я могу сделать вид, что я им поверил, что они часами одну былину пели. Но когда сам начинаешь ее петь… Ну, может быть, когда-то, один раз в жизни… Но ведь и мы считанные разы спели «Камышинку» от начала до конца. Раз восемь, может быть. Самое большое, десять. Но — это же школа, это же ситуация, когда работает сама форма. Спой «Камышинку» от начала и до конца, и тебе будет понятно, что такое дишкант, что такое импровизация, что такое распев, что такое строфа, что такое слова «ай», «да», «братцы», зачем они? Многое раскрывается. Все это понятно. И, все-таки, спросишь, бывало: «А почему бы нам завтра «Камышинку» не повторить?» И человек улыбается: «Хм… Слушайте, в ближайшие полгода я ее повторять не буду. Я же спел уже. Ну, спел я уже!» Такое предложение воспринимается как юмор. Когда я среди репетиции говорю: «Ну, а теперь «Камышинку» споем!», — все смеются. А, на самом деле, так и надо было бы спеть ее, эту «Камышинку». Двенадцать раз спели бы вот «Камышинку», и голос бы появился…
Ладно, закончим на многоточии…

(с) Записала Наталья Харпалева. 2009-2010.